Неточные совпадения
Мать Вронского, узнав о его связи, сначала была довольна — и потому, что ничто, по ее понятиям, не давало последней отделки блестящему молодому человеку, как связь в высшем свете, и потому, что столь понравившаяся ей Каренина, так много говорившая о своем сыне, была всё-таки такая же, как и все
красивые и порядочные
женщины, по понятиям графини Вронской.
Кити была смущена тою борьбой, которая происходила в ней, между враждебностью к этой дурной
женщине и желанием быть снисходительною к ней; но как только она увидала
красивое, симпатичное лицо Анны, вся враждебность тотчас же исчезла.
«Да, да, вот
женщина!» думал Левин, забывшись и упорно глядя на ее
красивое, подвижное лицо, которое теперь вдруг совершенно переменилось. Левин не слыхал, о чем она говорила, перегнувшись к брату, но он был поражен переменой ее выражения. Прежде столь прекрасное в своем спокойствии, ее лицо вдруг выразило странное любопытство, гнев и гордость. Но это продолжалось только одну минуту. Она сощурилась, как бы вспоминая что-то.
Слыхал он, что
женщины часто любят некрасивых, простых людей, но не верил этому, потому что судил по себе, так как сам он мог любить только
красивых, таинственных и особенных
женщин.
Он знал очень хорошо, что в глазах этих лиц роль несчастного любовника девушки и вообще свободной
женщины может быть смешна; но роль человека, приставшего к замужней
женщине и во что бы то ни стало положившего свою жизнь на то, чтобы вовлечь ее в прелюбодеянье, что роль эта имеет что-то
красивое, величественное и никогда не может быть смешна, и поэтому он с гордою и веселою, игравшею под его усами улыбкой, опустил бинокль и посмотрел на кузину.
— Вовсе не каждая
женщина для того, чтоб детей родить, — обиженно кричала Алина. — Самые уродливые и самые
красивые не должны делать это.
«Вот, Клим, я в городе, который считается самым удивительным и веселым во всем мире. Да, он — удивительный.
Красивый, величественный, веселый, — сказано о нем. Но мне тяжело. Когда весело жить — не делают пакостей. Только здесь понимаешь, до чего гнусно, когда из людей делают игрушки. Вчера мне показывали «Фоли-Бержер», это так же обязательно видеть, как могилу Наполеона. Это — венец веселья. Множество удивительно одетых и совершенно раздетых
женщин, которые играют, которыми играют и…»
Все другие сидели смирно, безмолвно, — Самгину казалось уже, что и от соседей его исходит запах клейкой сырости. Но раздражающая скука, которую испытывал он до рассказа Таисьи, исчезла. Он нашел, что фигура этой
женщины напоминает Дуняшу: такая же крепкая, отчетливая, такой же маленький,
красивый рот. Посмотрев на Марину, он увидел, что писатель шепчет что-то ей, а она сидит все так же величественно.
— Да у него и не видно головы-то, все только живот, начиная с цилиндра до сапог, — ответила
женщина. — Смешно, что царь — штатский, вроде купца, — говорила она. — И черное ведро на голове — чего-нибудь другое надо бы для важности, хоть камилавку, как протопопы носят, а то у нас полицеймейстер
красивее одет.
—
Женщину необходимо воображать
красивее, чем она есть, это необходимо для того, чтоб примириться с печальной неизбежностью жить с нею. В каждом мужчине скрыто желание отомстить
женщине за то, что она ему нужна.
В чистеньком городке, на тихой, широкой улице с
красивым бульваром посредине, против ресторана, на веранде которого, среди цветов, играл струнный оркестр, дверь солидного, но небольшого дома, сложенного из гранита, открыла Самгину плоскогрудая, коренастая
женщина в сером платье и, молча выслушав его объяснения, провела в полутемную комнату, где на широком диване у открытого, но заставленного окна полулежал Иван Акимович Самгин.
Дома Лютова ждали гости:
женщина, которая посещала его на даче, и
красивый, солидно одетый блондин в очках, с небольшой бородкой.
И, чтоб довоспитать русских людей для жизни, Омон создал в Москве некое подобие огромной, огненной печи и в ней допекал, дожаривал сыроватых россиян, показывая им самых
красивых и самых бесстыдных
женщин.
Говорил он легко, плавно, голос у него был альтовый, точно у
женщины, но это очень шло к его
красивой, статной фигуре и картинному лицу. Вмешательство Ногайцева возбудило у Самгина какие-то подозрения, но Фроленков погасил их.
Клим утвердительно кивнул головой, а потом, взглянув в резкое лицо Макарова, в его
красивые, дерзкие глаза, тотчас сообразил, что «Триумфы
женщин» нужны Макарову ради цинических вольностей Овидия и Бокаччио, а не ради Данта и Петрарки. Несомненно, что эта книжка нужна лишь для того, чтоб настроить Лидию на определенный лад.
Алина выплыла на сцену маленького, пропыленного театра такой величественно и подавляюще
красивой, что в темноте зала проплыл тихий гул удивления, все люди как-то покачнулись к сцене, и казалось, что на лысины мужчин, на оголенные руки и плечи
женщин упала сероватая тень. И чем дальше, тем больше сгущалось впечатление, что зал, приподнимаясь, опрокидывается на сцену.
Он переживал волнение, новое для него. За окном бесшумно кипела густая, белая муть, в мягком, бесцветном сумраке комнаты все вещи как будто задумались, поблекли; Варавка любил картины, фарфор, после ухода отца все в доме неузнаваемо изменилось, стало уютнее,
красивее, теплей. Стройная
женщина с суховатым, гордым лицом явилась пред юношей неиспытанно близкой. Она говорила с ним, как с равным, подкупающе дружески, а голос ее звучал необычно мягко и внятно.
Он нисколько не зависим от нее —
женщины,
красивое тело ее не будит в нем естественных эмоций мужчины, этим он даже готов был гордиться пред собою.
Самгин, насыщаясь и внимательно слушая, видел вдали, за стволами деревьев, медленное движение бесконечной вереницы экипажей, в них яркие фигуры нарядных
женщин, рядом с ними покачивались всадники на
красивых лошадях; над мелким кустарником в сизоватом воздухе плыли головы пешеходов в соломенных шляпах, в котелках, где-то далеко оркестр отчетливо играл «Кармен»; веселая задорная музыка очень гармонировала с гулом голосов, все было приятно пестро, но не резко, все празднично и красиво, как хорошо поставленная опера.
Литератор откинулся пред ним на спинку стула, его
красивое лицо нахмурилось, покрылось серой тенью, глаза как будто углубились, он закусил губу, и это сделало рот его кривым; он взял из коробки на столе папиросу,
женщина у самовара вполголоса напомнила ему: «Ты бросил курить!», тогда он, швырнув папиросу на мокрый медный поднос, взял другую и закурил, исподлобья и сквозь дым глядя на оратора.
Клим отметил во взглядах мужчин удивление, лишенное той игривости, той чувственной жадности, с которой они рассматривают
женщин только и просто
красивых.
«Плачет. Плачет», — повторял Клим про себя. Это было неожиданно, непонятно и удивляло его до немоты. Такой восторженный крикун, неутомимый спорщик и мастер смеяться, крепкий,
красивый парень, похожий на удалого деревенского гармониста, всхлипывает, как
женщина, у придорожной канавы, под уродливым деревом, на глазах бесконечно идущих черных людей с папиросками в зубах. Кто-то мохнатый, остановясь на секунду за маленькой нуждой, присмотрелся к Маракуеву и весело крикнул...
Самгин назвал переулок, в котором эта
женщина встретила его, когда он шел под конвоем сыщика и жандарма.
Женщина выпустила из рукава кипарисовые четки и, быстро перебирая их тонкими пальцами
красивой руки, спросила, улыбаясь насильственной улыбкой...
«Так никто не говорил со мной». Мелькнуло в памяти пестрое лицо Дуняши, ее неуловимые глаза, — но нельзя же ставить Дуняшу рядом с этой
женщиной! Он чувствовал себя обязанным сказать Марине какие-то особенные, тоже очень искренние слова, но не находил достойных. А она, снова положив локти на стол, опираясь подбородком о тыл
красивых кистей рук, говорила уже деловито, хотя и мягко...
Вдова нотариуса Казакова, бывшая курсистка, деятельница по внешкольному воспитанию,
женщина в пенсне, с
красивым и строгим лицом, доказывала редактору, что теории Песталоцци и Фребеля неприменимы в России.
Глаза Платона Александровича, большие,
красивые, точно у
женщины, замечательно красноречивы, он владел ими так же легко и ловко, как языком.
Там было тесно, крикливо, было много
красивых, богато одетых
женщин, играл небольшой струнный оркестр, между столов плутали две пары, и не сразу можно было понять, что они танцуют.
Представьте, что из шестидесяти тысяч жителей
женщин только около семисот. Европеянок, жен, дочерей консулов и других живущих по торговле лиц немного, и те, как цветы севера, прячутся в тень, а китаянок и индианок еще меньше. Мы видели в предместьях несколько китайских противных старух; молодых почти ни одной; но зато видели несколько молодых и довольно
красивых индианок. Огромные золотые серьги, кольца, серебряные браслеты на руках и ногах бросались в глаза.
Тетка покойного деда рассказывала, — а
женщине, сами знаете, легче поцеловаться с чертом, не во гнев будь сказано, нежели назвать кого красавицею, — что полненькие щеки козачки были свежи и ярки, как мак самого тонкого розового цвета, когда, умывшись божьею росою, горит он, распрямляет листики и охорашивается перед только что поднявшимся солнышком; что брови словно черные шнурочки, какие покупают теперь для крестов и дукатов девушки наши у проходящих по селам с коробками москалей, ровно нагнувшись, как будто гляделись в ясные очи; что ротик, на который глядя облизывалась тогдашняя молодежь, кажись, на то и создан был, чтобы выводить соловьиные песни; что волосы ее, черные, как крылья ворона, и мягкие, как молодой лен (тогда еще девушки наши не заплетали их в дрибушки, перевивая
красивыми, ярких цветов синдячками), падали курчавыми кудрями на шитый золотом кунтуш.
И однако же, пред ним стояло, казалось бы, самое обыкновенное и простое существо на взгляд, — добрая, милая
женщина, положим
красивая, но так похожая на всех других
красивых, но «обыкновенных»
женщин!
Без дела сидели на нарах еще две
женщины, одна лет сорока, с бледным худым лицом, вероятно когда-то очень
красивая, теперь худая и бледная.
Она как будто готова была заплакать, говоря последние слова. И хотя, если разобрать их, слова эти или не имели никакого или имели очень неопределенный смысл, они Нехлюдову показались необыкновенной глубины, искренности и доброты: так привлекал его к себе тот взгляд блестящих глаз, который сопровождал эти слова молодой,
красивой и хорошо одетой
женщины.
Помнившие ее молодою говорят, что она была живая, очень
красивая, стройная, немного чопорная девушка и что возня с хозяйством обратила ее в вечно движущуюся и бойкую на слова
женщину. Но следы молодости и иных манер остались в ней.
Когда мы подошли поближе, 2 собаки подняли лай. Из юрты вышло какое-то человекоподобное существо, которое я сперва принял было за мальчишку, но серьга в носу изобличала в нем
женщину. Она была очень маленького роста, как двенадцатилетняя девочка, и одета в кожаную рубашку длиной до колен, штаны, сшитые из выделанной изюбриной кожи, наколенники, разукрашенные цветными вышивками, такие же расшитые унты и
красивые цветистые нарукавники. На голове у нее было белое покрывало.
Оставя жандармов внизу, молодой человек второй раз пошел на чердак; осматривая внимательно, он увидел небольшую дверь, которая вела к чулану или к какой-нибудь каморке; дверь была заперта изнутри, он толкнул ее ногой, она отворилась — и высокая
женщина,
красивая собой, стояла перед ней; она молча указывала ему на мужчину, державшего в своих руках девочку лет двенадцати, почти без памяти.
— Да-с, вступаю в законный брак, — ответил он застенчиво. Я удивлялся героической отваге
женщины, решающейся идти за этого доброго, но уж чересчур некрасивого человека. Но когда, через две-три недели, я увидел у него в доме девочку лет восьмнадцати, не то чтоб
красивую, но смазливенькую и с живыми глазками, тогда я стал смотреть на него как на героя.
Ольга Валериановна Лопухина-Демидова была
женщина высокого стиля, величественная, гордая, властная, очень
красивая.
Я сказал как-то m me de M., очаровательной
женщине,
красивой, умной, культурной, доброй и очень дружественной ко мне, но избалованной привилегированным положением и довольством, что нужно приучаться жить в катастрофе.
Был великий шум и скандал, на двор к нам пришла из дома Бетленга целая армия мужчин и
женщин, ее вел молодой
красивый офицер и, так как братья в момент преступления смирно гуляли по улице, ничего не зная о моем диком озорстве, — дедушка выпорол одного меня, отменно удовлетворив этим всех жителей Бетленгова дома.
В это время из купе показалась высокая,
красивая, самоуверенная
женщина и сказала спокойно...
Это была
женщина, вернее сказать, отставная девка, которые водятся только на юге России, не то полька, не то малороссиянка, уже достаточно старая и богатая для того, чтобы позволить себе роскошь содержать мужа (а вместе с ним и кафешантан),
красивого и ласкового полячка. Горизонт и Барсукова встретились, как старые знакомые. Кажется, у них не было ни страха, ни стыда, ни совести, когда они разговаривали друг с другом.
А посредине круга, на камнях мостовой, вертелась и дробно топталась на месте толстая
женщина лет сорока пяти, но еще
красивая, с красными мясистыми губами, с влажными, пьяными, точно обмасленными глазами, весело сиявшими под высокими дугами черных правильных малорусских бровей.
Не дай ей Бог познать третью любовь. Бывает, что
женщина на переходе от зрелого возраста к старости полюбит молодого. Тогда закипает в ней страсть безумная, нет на свете ничего мучительней, ничего неистовей страсти той… Не сердечная тоска идет с ней об руку, а лютая ненависть, черная злоба ко всему на свете, особливо к
красивым и молодым
женщинам… Говорят: первая любовь óт Бога, другая от людей, а третья от ангела, что с рожками да с хвостиками пишут.
В санках, рядом с седоватым кумом, сидела
красивая молодая
женщина в малиновой шелковой шубке с большим куньим воротником, голова у ней укутана была голубым ковровым платком.
Разговор зашел о"Comedie Franchise"и об одной актрисе, державшей тогда амплуа jeune premiere в комедии и легкой драме, не очень
красивой и даровитой, но довольно симпатичной. Я не назову ее по фамилии. Дюма заговорил о ней очень сочувственно, повторяя, что никто не знает, какая это милая
женщина во всех смыслах.
Да и весь он был тогда чрезвычайно
красивый и приятный брюнет, живой, пылкий, влюбчивый, возбуждавший в
женщинах волнение, куда бы он ни появлялся.
Берг повез меня к ней — тогда еще молодой,
красивой и изящной
женщине, вышедшей незадолго перед тем за одного журналиста из Галиции.
Егорушка протер глаза. Посреди комнаты стояло действительно сиятельство в образе молодой, очень
красивой и полной
женщины в черном платье и в соломенной шляпе. Прежде чем Егорушка успел разглядеть ее черты, ему почему-то пришел на память тот одинокий, стройный тополь, который он видел днем на холме.
Если бы я имел ясное понятие о творении, то, вероятно, сказал бы тогда, что мой отец (которого я знал хромым) так и был создан с палкой в руке, что бабушку бог сотворил именно бабушкой, что мать моя всегда была такая же
красивая голубоглазая
женщина с русой косой, что даже сарай за домом так и явился на свет покосившимся и с зелеными лишаями на крыше.
— Серьезно? Но, cher enfant, [Дорогое дитя (франц.).] от
красивой свежей
женщины яблоком пахнет, какое ж тут омерзение!